Алексей Чайка - сочинения - Ранние рассказы


Черкните пару строк

500

Статистика

Яндекс.Метрика



Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

E-mail:
Пароль:

Ранние рассказы

Мальчик, который летает

Алеша очень хотел летать.

Был Алеша мальчиком маленьким, таким маленьким, что большие назойливые дяди и тети часто намекали на затаившуюся в крошечном тельце болезнь. От этих дурацких намеков мальчик Алеша злился, покрывал краской бледные щечки, вздергивал носик, чесал светлые редкие волосенки. Ему особенно надоедало слушать россказни о болезни в ясные солнечные дни. Тогда он топал крошечной ножкой в крошечных туфельках и выходил на большой порог. Там - на краю горячего бетона - ему казалось, что он стоит над бездной, кишащей разными жуткими тварями, и Алеши становилось так страшно, что под крошечной рубашечкой пробегали крошечные, буквально микроскопические мурашки. Но мальчик стоял и стоял, смотрел и смотрел вниз, в бездну, прямо в лицо смерти.

Надо заметить, Алеша был трусоват. У маленького мальчика в голове рождались огромные страхи. Темнота была забита невиданными монстрами, паук облизывал острые как турецкие кинжалы клыки, собака желала разорвать его тельце, а кошка - выцарапать глаза. Дом гудел от приведений, комнаты манили слизкими щупальцами, батареи скрипели челюстями с сотнями зубов, новогодние фейерверки были пушками, метящими раскаленные ядра ему в белесую голову. И только одного не позволял себе бояться маленький мальчик Алеша - высоты.

Шаткая лестница вела не куда-нибудь, а непременно на небо, крыша казалась прочнее земли, на которой Алеша всего боялся, в деревьях, размахивающих листвой, не было ничего, что могло бы напугать его. Тут - наверху - его брало к себе небо, воздух трепетал в волосах, солнце касалось его ресниц невесомыми руками, а мир - самое большое на свете для маленького мальчика, - мир этот лежал у его ног, он начинался отсюда, с крыши, дрожащей под его подошвами.

Не раз снимали ещё не умеющего ходить Алешу с забора, с лестницы, а однажды он так захотел летать, что прыгнул со ступенек, прямо в бездну. Легко и просто. Услышали его крик, а потом дикий плачь. Подбежали, подобрали, осмотрели. Отвезли в больницу. По дороге Алеша плакал, причитал, молил Господа - большущего бородатого, но непостижимо доброго старичка - о том, чтобы прошло все это, чтобы он не плакал, чтобы от боли не разрывалась в клочья нога.

Все действительно прошло, растаяло как сон. Через два месяца... Домой маленький мальчик Алеша не прибежал, пришел, чуть прихрамывая. Но пришел не он, а какой-то маленький старичок, задумчивый, немного грустный, с потухшими и как бы ослепшими к свету глазами.

Маленький старичок Алеша тихонько присел к столу, тихонько взял ложку и так же тихонько начал есть. Глаза не скользили с прежней детской непоседливостью, они - глаза эти - плыли как в тумане с предмета на предмет, с человека на человека. Алеша начал жить тихо, не спеша, словно боясь кого-то растревожить, кому-то помешать своей маленькой стариковской жизнью. Он любил друзей, любил играть с ними, но кто-то тяжелый и невидимый преследовал его. Оглянется Алеша - нет никого, посмотрит вперед, а сзади тут же положит на его крошечные плечики холодные руки тень.

Алеша уже не мечтал летать, ему нравилась земля, на которой он крепко стоял. Он начал боятся высоты. Крыши, лестницы, деревья манили его по-прежнему, но тень не пускала его, хватала руками и не пускала, тянула назад.

Маленький мальчик Алеша оттолкнул тень, вгляделся в солнце, тянущееся к зубастому горизонту, втянул жаркий воздух летнего вечера. Затрепетало сердце в его груди, распахнулась мальчишеская душа. Он коснулся лестницы рукой. "Иди, иди наверх!" - шептала она пахнущими перекладинами и позвякивала вбитыми в нее гвоздями. Алеша взобрался на крышу. Она была прочна, как и земля, на которой он секунду назад стоял. Небо стало ниже, ближе к нему. Оно стало родным, оно стало похожим на него - маленького мальчика Алешу. Запахи тянулись в ноздри, воздух гладил его щеки. Алеша подошел к краю, огляделся. Люди топтались на грядках: кто поливал, кто собирал огурцы, кто беседовал с соседями. А он один на свете стоял на краю крыши, и под его подошвами дышал жарким дыханием лета мир. Алеша раскрыл глаза, живые и видящие свет, и шагнул...

Ножка, та крошечная ножка, что когда-то была сломана, провалилась в воздух. Его тельце подхватил ветер и понес вниз на битый красный кирпич, колья для сада и пустые бутылки из-под олифы.

Ему не было страшно, радость наполняла Алешины жилы. От этой радости он закрыл глаза, а потом открыл. Открыл и увидел, как скользит под его телом земля и как бросаются на него ворота.

Маленький мальчик Алеша пискнул от усердия и повернул. Мир, освещенный последним лучом солнца, ухнул вниз. Бабушки на лавке закричали в ужасе, крестясь, - он пронесся над ними, над огородом соседей, над прудом, над рекой, зеленеющей от камыша. Алеша летел.

Он не чувствовал сердца, его не стало, ибо мальчик превратился в одно целое, совершенно неделимое, пылающее от восторга существо. Горячий воздух тер его лицо, его руки, трепал майку и шорты, слепил глаза. Алеша перевернулся на спину - недвижное небо звало его. Мальчик скрючился, его развернуло и понесло в это самое манящее небо. Станица уже не была освещена солнцем, а он - Алеша - купался в его лучах. Он застыл, раскинув руки и ноги, и не падал: что-то великое и милое держало его.

Алеша дышал спокойно и глубоко. Первый раз в жизни он пил ароматный воздух и не мог напиться. В голове было необыкновенно светло и весело. Потом он понял, что ничего не видит, кроме разлитого вокруг огня, и отвернулся от солнца, протер кулаками глаза. Станица, его родная страница с кирпичиками домов, кустиками деревьев и ниточками дорог лежала внизу. Крошечные точечки людей казались ему такими любимыми и дорогими, а земля такой теплой, что Алеша сделал круг, захватив квадраты полей, помахал рукой белой палочке самолета и бросился вниз.

В ушах свистело, и свист этот и свобода, самая великая свобода на свете, наполняли его от макушки до пят. Он на минуту стал чем-то единым со всей планетой: со своей станице, с небом, ветром, солнцем и самим собой. Слезы брызнули из глаз, и земля ударила в ноги, и маленький старичок Алеша проснулся.

Он сразу понял, что не летит, а сидит на кровати и что из глаз его бегут слезы. Он рукой смахнул соленые капли, увидел надвигающийся рассвет и бросился одеваться. Оделся, обулся, вышел тихо из дома, спустился по ступенькам. На листве дрожала роса, птицы звонко щебетали в ветвях, никого из людей не было. Небо дремало уже светлое, только на западе не падала единственная звезда, да месяц горбатый серебрился в прохладе летнего утра.

Маленький старичок Алеша потрогал лестницу, приснившуюся ему, дрожа от страха, взобрался по ней и почти ползком дошел до края. Ему было плохо от высоты, голова кружилась. Он сжал кулаки и зубы и круто развернулся, так круто, что даже тень, преследовавшая его, не успела ускользнуть.

"Бойся, Алеша, бойся, маленький беспомощный старик..." - шептала тень и подходила все ближе и ближе.

Маленький старичок Алеша усмехнулся весело, тени в лицо. От взгляда этого тень задрожала, но продолжала шептать:

"Бойся, бойся, бойся..."

Алеша увидел, что луч солнца скоро скользнет по крыше, и похолодел, ибо тень при свете становилась невидима.

- Не уйдешь! - задорно воскликнул Алеша.

Тень захохотала беззубым ртом, еще сильнее изуродовавшим ее гадкое лицо, и Алеша захохотал, и теперь они хохотали вдвоем. Хохотали недолго. Алеша собрался, взглянул на мир своими слепыми к свету глазами и прыгнул. Внизу его ждали кирпичи, колья для сада и пустые бутылки из-под олифы...

Громкий крик был слышен по станице в то утро, и только один человек был свидетелем того, что произошло. С неба, омываемый лучами восходящего солнца, он живыми и зрячими к свету глазами видел, как разбилась и разлетелась в клочья Тень.

P.S. Как же нельзя летать, если очень-очень хочется?..


Цветок

Нас было десять человек. Мы, мокрые от пота, уставшие и голодные, пробирались через чащу леса, за которой, по слухам, находился луг с красивейшими цветами, ещё не исследованными биологами.

Тропинки не хватало, как воздуха, и мой знакомый, являясь самым рослым в нашей группе, широкой грудью проламывал кусты и колючие заросли.

Было тихо, не считая шума, производимого нами. Изредка вскрикивала птица, ей поддакивала другая, да кузнечик трещал в зеленых пучках сочной травы под стволами деревьев.

Я посмотрел вверх. Точно стропила у дома, перекрестились ветви, длинные и короткие, толстые и тонкие, покрытые листьями и совершенно голые. Они – ветви - строили свой дом, в котором жили все, кто мог что-то взять и отдать взамен.

Чистейший, не взбитый автомобилями до густоты, легкий, не ощутимый, но в то же время удивительно вкусный, да, именно вкусный воздух сам собой проникал нам в грудь.

Оглядываясь по сторонам, я немного отстал. Стволы деревьев серыми столбами врезались в пространство, уходили вверх и делились, исчезая совсем, будто умирали ради того, чтобы поднять ближе к солнцу ветки - своих детей.

Я засмотрелся на узоры, выдавленные природой на коре, точно здесь оставил свои работы искусный мастер, которого никто никогда не видел. Я упал, зацепившись за корягу, начал подниматься, ругаясь, отряхивая с ладоней черные крошки земли, смоченные жемчугом росы, и вдруг прямо перед собой увидел раздавленный цветок. Ушибленными пальцами я нежно взял его за сломанную ножку, поднес к глазам и ужаснулся. Это был тот самый легендарный цветок, о котором рассказывали жители близ лежащей деревни.

На него наступили ботинком, но тонкие, совершенной формы лепестки не утратили девственной красоты и словно сияли мягким розовым цветом. Такого цвета я еще не видел: оранжевый - не оранжевый, желтый - не желтый, а смешанный, туманный, впитавшийся в тоненькие полоски на бархатных листочках.

Должно быть, на него с травы упала роса, потому что на едва видимых усиках застыл шарик, пронзенный миллионами лучей, искрящийся, но не режущий глаза. У меня дрогнула рука. Капелька соскочила с места и, смеясь своей зеркальной поверхностью, скатилась по треснувшему лепестку и... разбилась о травинку.

Пестик был сломан, только желтая пыльца невесомыми хлопьями рассыпалась по цветку.

Я поднялся, вдохнул тягучий, маслянистый, медовый запах, медленно стекающий с цветка.

- Что там? - Окликнули меня.

Группа остановилась, все смотрели на меня.

- Да, вот, - прошептал я, - цветок...

Я хотел поднести его коллегам, показать им, но лепестки колыхнулись и отпали. Качаясь по волнам воздуха, они опустились на траву и почти все спрятались в ней. У меня в руках остался голый, треснувший стебелек. Я разжал пальцы и бросил его на землю...

Дождавшись меня, группа тронулась в путь.

Не знаю, покажется ли вам странным то, что мы, потратив четверо суток, исследовав несколько гектаров леса, не нашли ничего интересного, ни одного легендарного цветочка. Более того, группа наша заблудилась, и пришлось вызывать спасателей. Нашли нас полуживых от голода.

Вернувшись в город, я неделю лежал в постели. Однажды ко мне в гости зашел друг - веселый и умный человек. Выслушав мою историю, он горько усмехнулся, покачал головой и тихо сказал:

- Эх, люди, люди. Не нашли, что искали, растоптали, что было.


Навсегда

Восьмидесятилетний Филипп Пантелеевич жил на краю станицы в маленьком домике, заросшем деревьями и кустами смородины, сирени, крыжовника. Потрескавшиеся бетонные дорожки расползлись от стен незатейливого жилища; стекла в крошечных рамах с отшелушивающейся краской протёрты напористой трясущейся рукой.
Сам Филипп Пантелеевич прожил здесь вместе со своей женой добрую часть жизни. Совсем недавно померла Софья, спокойная маленькая неприметная старушка, вечно укутанная в темный мягкий платок, который был ей вечной памятью о маме, и который она часто стирала и тщательно гладила, дабы сохранить его в чистоте и порядке.
А теперь этот старик, когда первый парень на деревне, жил совсем один. Пенсии, если сказать честно, хватало, поэтому половину он отдавал детям и внукам. Часто Филипп Пантелеевич заглядывал в потертый альбом с фотографиями. Вот, например, внук - тринадцатилетний Артем - держит на руках маленькую закутанную в пеленки сестренку Сашу и улыбается. Как светятся его глаза! После каждого просмотра старичок утирал помокревшие ресницы над голубыми, пожженными жизнью глазами. Сколько он видел всего - даже не перечесть. И самое страшное - войну, и самое радостное - рождение первого сына...
Филипп Пантелеевич вышел на улицу, опираясь на палку. В изрезанный морщинами нос проник нагретый, тяжелый, но в тоже время приятный вечерний воздух. Не спеша он прошел в сад, густые зеленые деревья которого застыли в недвижимости, пытаясь схватить кончиками листьев мягкие лучи заходящего солнца.
Филипп Пантелеевич дошел да небольшой скамьи, расположенной под высоким орехом. С трудом сев на прогретые доски, положив рядом с собой кривой самодельный костыль, он посмотрел на небо. Солнце, превратившись в угасающий красный шар, медленно исчезало за неровной полосой острого пурпурного горизонта. Чуть выше небо медленно приобретало глубокий голубой цвет, который становился все темнее и темнее, покуда его, надвигаясь с востока, не проглотила колючая зияющая тьма...
Филипп Пантелеевич медленно повернулся и посмотрел на сад. Как дорог был он ему в этот миг. Нет, ни за что нельзя отсюда уехать! Сердце и природа слились воедино, и не может быть ничего, что разорвало бы эту связь.
Сегодня утром дети решили продать дом и привезли покупателей. Эта маленькая обитель им понравилась. Завтра с утра старший сын заберет отца вместе со всеми вещами.
И что же станет с этим садом, с этими деревьями, которые вот уже какое десятилетие покорно приносят плоды? Неужели совсем скоро они падут в безмолвном крике на землю, и тогда не будет ни зелени, ни шума листьев, ни того сладкого тягучего запаха, что невидимой пеленой тянется весной от каждой ветки?
Нет, он - восьмидесятилетний старик, проживший на этом самом родном клочке земли всю жизнь, - не может никуда уехать! Как же иногда жестоки бывают молодые люди! Им невдомек, что деньги, машины, одежда, дома - все это ничтожно и мелочно по сравнению с жизнью и природой, все это ничто, а люди тратят на это ничто всю свою жизнь, а потом канут в бездну!
Последний луч заходящего солнца обмакнул седые вески Филиппа Пантелеевича в густые красные краски, тяжело ударил по выцветшим его глазам...
На следующий день над станицей пронеслась молва: Филипп Пантелеевич умер, сидя на своей скамье и глядя широко открытыми стеклянными глазами в бесконечность окружающего мира...

Обмен ссылками

Календарь

«  Ноябрь 2011  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930

Архив записей


Партнёры

  • Илья Одинец - фантастика и фэнтези
  • школа № 2 ст. Брюховецкой
  • Поиск