Алексей Чайка - сочинения - Крепость луны - Свиток 4


Черкните пару строк

500

Статистика

Яндекс.Метрика



Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

E-mail:
Пароль:

Крепость луны - Свиток 4

Смерть и арест

Сейчас, с высоты ушедших лет, я понимаю, что именно после встречи с Шутом изменилась моя жизнь. Шут изменил её раз и навсегда. Это он виновен во всем. Я смог выстоять, наверное, против величайшего зла на свете лишь потому, что был чист, был верен себе и не сворачивал на лёгкие тропы.

И тогда спустя минуту, пролетевшую как одно мгновение, я знал, что мне делать.

- Тихон, вместе мы вернуться в усадьбу не сможем потому, что я иду на Площадь Призраков.

В залитых слезами глазах Тихона полыхнул страх.

- Для чего же терпеть ужасы, батюшка, и подвергать себя такой опасности?

- Нет там никакой опасности, Тихон, а если бы и была, как ты думаешь, надо рискнуть ради того, чтобы оказаться возле умирающего отца сегодня же?

Старик разрыдался, но кивнул. Он понимал мою правоту, а всё-таки не мог её принять.

- Передай привет Эсфири Юмбовне и Агнии Парамоновне. Сам выедешь завтра, если желаешь. Прощай.

- Как?! – воскликнул Тихон. – Не евши?

- Бог с тобой, Тихон. Есть в такой ситуации было бы грешно. Да я и не хочу. Прощай.

Я не стал выслушивать стариковские жалобные речи, изрядно разбавленные всхлипами, и, спрыгнув со ступеней, за считанные минуты добрался до оживлённой улицы, где и взял извозчика, домчавшего меня до Площади Призраков. Площадь располагалась напротив четырёхэтажного здания министерств и была огорожена фонарями, соединёнными магической цепью, так что зайти на неё можно через два входа.

Несмотря на опустившуюся ночь, людей сновало туда-сюда огромное количество. Зрелищем это представлялось завораживающим. Когда одни переносились из столицы в нужный им город, на их месте оставался светящийся клочок тумана, постепенно рассеивающийся лёгким ноябрьским ветром; когда другие прибывали в Альбург, с них сыпались искры, которые долго не гасли на камне, из-за чего вся Площадь казалась усыпанной мелкими тлеющими угольками.

Я стал в очередь, быстро текущую вдоль контрольного поста. Когда передо мной никого не оказалось, я протянул паспорт.

- Кытляр, в родовое имение Переяславских. Отец при смерти.

- Прошу, - вписав моё местопребывание и причину в журнал, мужчина с поблёскивающими в ночи эполетами вернул мне паспорт.

Я не стал далеко идти, так как с детства не мог побороть страх перед Площадью.

Мне было года четыре, когда мы с отцом возвращались в Кытляр. Считая себя уже достаточно взрослым, я вытащил свою руку из руки отца и слишком близко подошёл к переправлявшемуся в другое место незнакомцу. По странной случайности, меня затянуло в образовавшуюся воронку, и я оказался в чужом городе рядом с незнакомцем, который, разумеется, ничего не подозревая, тут же направился по своим делам. Двое суток потребовалось отцу, чтобы, подключив все знакомства, магическими приёмами вычислить, в какой из двух сотен городов перенёсся его сын, и двое суток я провёл в приюте.

От нахлынувшего воспоминания я ощутил саднящее чувство любви и благодарности к умирающему отцу и не стал больше медлить: вытянул ладонь вдоль тела, сделал глубокий вдох, поднял ногу для шага и прошептал:

- Кытляр.

Покалывание охватило меня с ног до головы. Я почувствовал онемение пальцев почему-то лишь на левой руке. Уши наполнились шумом городов, участвующих в трансгрессионном обмене, а перед глазами пронеслись сотни Площадей: освещенные только опускающими сумерками чрезвычайно быстро, погружённые во тьму медленно, даже не смазываясь. Мелькнули шинели, пышные платья, длинные носы, бритые затылки и масса других примечательных частей тела. Потянулся даже весьма едкий запах женских духов, но минула секунда - и с моей шинели сыпались негаснущие искры, а грудь вобрала другой воздух, чуть теплее и родней.

Кытляровская Площадь сразу бросилась в глаза своим маленьким размером и отсутствием всякого. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, ведь Кытляр - обычный провинциальный городок, каких в Рани тысячи.

Увидев меня, если можно так выразиться, вполне возможного потребителя транспортных услуг, извозчик, дремавший одним глазом, а другим зорко следивший за передвижениями на Площади, с другой стороны улицы крикнул:

- Довезу куда хош!

- Имение Переяславских знаешь? – крикнул я в ответ.

- Вёрст в одиннадцати к юго-западу!

- Мне бы скорее.

- Лошадёнки свежие, почему бы не довести и поскорее? Только… - извозчик поглядел на меня очень внимательно, - погодите, кажется, вы в форме.

- А вы тех, кто в форме, не возите?

- Вожу, - улыбнулся мужик, - просто я подумал: если нашлась форма, авось найдётся и пистолет.

- Есть и пистолет.

- Тогда я покоен.

- Заплачу вдвойне.

- Об этом опосля. Будет ли где заночевать?

- Как в имении не найтись тёплому уголку?

- И то верно.

Я сел. Кони всхрапнули и понесли кибитку по мощеным улицам.

Я плотнее закутался в шинель и стал глядеть за тёмнеющие силуэты зданий, гадая, бывал ли здесь когда-то и, если бывал, то с какой целью. Медленно прокрались тяжёлые мысли и закружились в голове под грохот осей. Первый раз в жизни моё будущее окутала такая плотная мгла, что не различить ни одной светлой черты. Известие, что отец при смерти, казалось плотной повязкой на глазах, мешавшей что-либо разглядеть. Прямо как в старом доме с Шутом.

Моё удивление было велико, когда взор темнеющие громады деревьев. Я не заметил, как мы покинули город.

- И много разбойников по дорогам? – обратился я к извозчику.

- Довольно.

- Значит, здесь плохо работает жандармерия.

- Да где она в Рании хорошо работает?

Вопрос имел все шансы называться риторическим, поэтому я лишь пожал плечами.

Извозчик был обрадован возможностью поговорить.

- А вы какой профессии будете, позвольте спросить?

- Сыщик.

- О! - воскликнул извозчик, и в голосе зазвучало смущение.

- Будь спокоен, - усмехнулся я, - сыщики к жандармам не относятся.

- Да я и ничего, - пробормотал извозчик. - А вы, простите, по какому делу в имение Переяславских?

- Мой отец при смерти.

- О! - снова воскликнул мужик, - Так вы, стало быть... того... или я ошибаюсь?

- Да, я сын, Николай Иванович Переяславский.

- Простите, барин, что побеспокоил ненужной беседой.

- Оставь, мне так не скучно. Скажи, ты в городе живёшь? Кытлярский?..

Беседа продолжилась до тех пор, пока справа от дороги не засветился синими огнями столб и прямоугольная доска с надписью: "Родовое имение Переяславских".

Я больше говорить не мог, извозчик, видно, понял это, и оба мгновенно замолчали. Вывеска, сияющая во тьме, проскользнула и осталась позади. Мне стало и радостно, что я, наконец, дома, и снова тяжело оттого, что в этом доме при смерти отец.

Дорога несколько раз повернула, и скоро блеснул фонарь над крыльцом. Треть многочисленных окон усадьбы брезжила жёлтым светом. Похоже, никто не спал.

"Неужели умирает?" - скользнуло в голове, и ещё большая тяжесть опустилась на плечи.

Первыми нас встретили оглушительным лаем собаки.

- Свои, свои! - закричал я собакам, которые, издав напоследок по паре "гав", замолчали; одна из сук даже радостно тявкнула. Я обратился к извозчику: - Сейчас распоряжусь, чтобы устроили твоих лошадей, и чтобы ты смог переночевать. Одному ехать, конечно же, не стоит.

- Благодарствую, - извозчик спрыгнул, собаки снова подали голос.

Я оглянулся вокруг, и трагическая улыбка тронула губы. Здесь прошло моё детство, отсюда берут начало почти все мои воспоминания. Слишком много в имении было прожито прекрасных дней и ночей, чтобы возвращение не трогало моё сердце радостью. Даже в эти страшные минуты.

Ноги сами тянули меня к крыльцу, с которого, в армяке на голое тело, в широченных ватных штанах, с фонарём в руках, уже спускался Никодим.

- Батюшка Николай Иваныч, вы ли? - вскричал он.

- Я, Никодим, я.

- Ах, поспешайте, поспешайте, отец ваш...

Я сглотнул и с трудом проговорил:

- Никодим, позаботься, пожалуйста, о Павле, извозчике, который меня привёз. Негоже его одного пускать в обратную дорогу.

- Сию же минуту исполним.

Едва я вошёл в помещение, на меня тут же бросилась матушка, начав целовать. Глаза её были залиты слезами.

- Мама, как отец?

- Пойдём к нему скорее.

Я зашагал по тёмным коридорам, части стен, пола и потолка которых выхватывало трепещущее пламя свечи. Я знал здесь каждый поворот, каждую трещинку в краске и мог бы пройти вслепую.

Мы подошли к спальне родителей. Я первым очутился в комнате и увидел отца, лежащего на широкой кровати. Под его голову намостили несколько подушек, и на верхней из них рассыпались седые отцовские волосы. Лицо светилось бледностью, и от этого черты казались ещё более строгими.

Рядом с отцом сидела сестра Лида, девушка девятнадцати лет, тоже смертельно бледная, с выплаканными провалами глаз. В углу суетилась служанка.

Увидев меня, сестра вскочила и замерла возле стула, не успев или не сумев сделать и шага.

- Пришёл... - прошептала она, не спуская с меня глаз, - пришёл, папа, - добавила она громче.

Иван Никифорович повернул голову и улыбнулся, причём, в улыбке этой не было мучительности, которой я так опасался. Я быстро приблизился и схватил руку отца, крепко прижав её к себе.

- Пришёл... - повторил отец. - Я думал, ты не успеешь...

- Как ты, папа?

- Со мной всё хорошо. Как видишь, я умираю... Всё замечательно.

Голос его слегка дрожал, но в нём не слышалась самоирония, напротив, каждый звук отдавал искренностью и серьёзностью.

- Что с тобой случилось? Я не вижу ран.

- Ох, - вместо рук Иван Никифорович сделал круг глазами, - ты слишком переживаешь за меня. Не стоит, отныне всякое беспокойство напрасно.

- Что же случилось, папа?

- Я ожог душу, - ответил отец так, словно гордился этим.

- Не понимаю, - покрутил головой я.

- Трудно понять. Я столкнулся с тем, чего не мог вместить... Глубины тёмной магии открылись передо мной и я... - Иван Никифорович вздохнул, - я оказался более слаб, чем думал, и так ожог душу. Для меня отныне нет спасения, смирись, мой сын. Смирись, пожалуйста, с тем, что меня не спасти... Я, ничтожный человечишка, ступил на путь, где плата оказалась больше, чем я мог дать...

Он замолчал, а я, стараясь не замечать своего колотящегося сердца, задал ещё один, пожалуй, самый важный вопрос:

- Папа, каким последним делом ты занимался?

Иван Никифорович неуклюже усмехнулся.

- Гляжу, сыскная практика научила тебя ставить вопросы... Что ж, я отвечу. Мне кажется, смерть уже стучится в эту дверь, поэтому я должен ответить, только дай мне слово, что не будешь идти по моим стопам, что оставишь это дело таким, каким его оставил я. Слишком опасное оно для смертного... Впрочем, - отцу удалось улыбнуться, - есть вещи, да, Коля, есть вещи на свете, для которых надо быть рождённым. Не больше и не меньше. Если не дано свыше, ни за что не выполнишь, как бы ни был ты самонадеян.

- Тебе нельзя много говорить, папа, - вставила Лида.

- Не перебивай, - тихонько буркнул отец, сомкнув брови, и прозвучало это не укором, а просьбой. – Я верю, что род Переяславских – славный род, поэтому неволить не буду. Нет, нет, я не буду брать с тебя слово не заниматься делом, которое мне не суждено довести до конца, потому что я не могу заглядывать в будущее и не знаю, какой узор вывела твоя судьба, Коля. Но ты должен знать: тебе надо начать сначала. Теперь это твой путь. И поэтому я спрятал документы, записки, относящиеся к делу, и надеюсь, ты не будешь искать их слишком тщательно. У меня не хватило духу сжечь их, хотя это было бы вернее. А теперь… ты хочешь меня о чем-то спросить?

Меня терзали сомнения, но я всё-таки решился:

- Что ты знаешь о Шуте?

Едва прозвучал последний слог, в глазах отца возник ужас. Отец весь подтянулся, руки ухватились за простыни.

- Это имя… имя… где ты его слышал?

Я был перепуган реакцией отца не меньше его самого, ибо она значила, что есть связь между моей встречей с Шутом и тяжелым положением отца.

- Так… кто-то сказал. Я уж забыл и кто. - Соврал я без запинки.

Но спокойствие не вернулось к отцу. Он долго молчал и судорожно втягивал воздух.

- Он как-то связан с твоим последним делом? – довершил я вопрос.

- Я не должен отвечать. Скажу лишь, что Шут – злодей, ужасный человекоубийца и один из самых мерзких преступников, каких-либо носила земля. Те, кто попался ему, не выживают. Тех, кого он пригласит на Бал, ждёт страшная участь.

Я сглотнул и вынужден был отвести глаза на сестру, чтобы в них отец не прочел страх.

- Об одном я сожалею: что вынужден умирать с этим именем на губах. Но ничего… ничего… я люблю вас, тебя, Лида, и тебя, Николай. – Отец тихонько прикрыл глаза. – Без вас мне будет трудно.

Его тело дёрнулось. Он сделал глубокий вдох и затих, успокоившись навсегда.

Я смотрел на него раскрытыми глазами и ничего не мог поделать, словно я тоже умер. Кажется, я даже не понял, что отец умер. До меня лишь потом дошёл смысл его абсолютного спокойствия.

Мать и сестра бросились к кровати. Их лица были искажены ужасом. Они плакали навзрыд, я спрятал лицо в ладонях.

Дальнейшее я плохо помню. Совсем не отпечаталась в памяти та страшная ночь и серое утро уже без отца. Слуги готовили усадьбу к похоронам, а у нас все из рук валилось. В воспаленном мозгу носились какие-то странные, витиеватые мысли о смерти, о жизни, о суете, которой полна эта жизнь, о том, как один миг ставит крест на всех твоих печалях и заботах, радостях и бедах.

На дворе холодало, земля бралась коркой, а небо заволокли пепельного цвета тучи. Я замёрз, рассылая родственникам, знакомым, друзьям отца о его преждевременной кончине.

В каждой старой усадьбе имелась почтовая комната, непременными атрибутами которой была пара диванов, удобной высоты стол и вместительная узорчатая чаша, размером с ведро. В чаше день и ночь тлел холодный огонь, предназначенный для пересылки телеграмм и срочных писем. Кроме того, была гербовая печать, после удара которой весь написанный текст исчезал и появлялся на листе адресата.

"С прискорбием сообщаем, что преждевременной смертью скончался наш любимый отец и муж, Иван Никифорович Переяславский, блестящий сыщик и достойный сын своего Отечества. Приглашаем вас на прощальный обед, который состоится послезавтра, 28 ноября. С уважением семья Переяславских".

Я отсчитал стопку из шестидесяти или семидесяти листов и на верхнем написал эти слова. Все листы оказались заполнены. Сверху на каждом листе я вывел фамилии, имена и адреса, после чего опустил стопку в чашу. Та, задрожав, пыхнула пламенем, который без остатка пожрал гербовые листы.

Две срочные телеграммы я отправил, бросив вместе с ними пару серебряных монет - за доставку почтальоном.

- Коля, - произнесла матушка после долгого молчания, - прости, что задаю тебе вопрос в такой час, но... ты оставишь службу или продолжишь? Или ты не думал об этом?

- Я не думал, мам, - признался я, потрясённый, что и впрямь не догадался подумать о том, что теперь сестра и мать остаются одни в усадьбе.

- Как бы ни было мне тяжело, я за то, чтобы ты продолжал карьеру сыщика. В нашей глуши ты увянешь, тебе нужен простор. У тебя много дарований. Впрочем, у матери её ребёнок всегда самый талантливый... – грустная улыбка коснулась белых материнских губ.

- Спасибо, мама, за поддержку. Я подумаю обязательно.

- Я знаю, ты примешь правильное решение.

Она направилась к выходу.

- Мама...

- Что сынок? - она остановилась и пристально поглядела на меня.

- У меня предчувствие, что я не смогу с вами остаться.

Матушка снова улыбнулась, теперь намного свободнее.

- Рада, что ты сказал мне это, Коля. Я не первый год живу на свете и знаешь... В общем, семья отнимает много времени и сил, так что некогда собой и заниматься, но с молодости я замечала за собой дар провидения.

Мои брови поползли вверх.

- Я могу смотреть в будущее, Коля. И вижу, что ты будешь с нами, но… но не здесь. Я вижу Лидочку хозяйской усадьбы Переяславских.

- Почему же ты не говорила...

- Не говорила, что у меня дар? О, представляю, как долго смеялся бы твой отец... - она осеклась и побледнела, но всё-таки с поднятой головой покинула почтовую комнату.

Я смутился. Столько лет рядом, а не догадывался. Нет, я просто не думал, что у такой женщины, с её заботами, могут быть какие-нибудь способности. Я думал, что способности и дарования - это удел его и сестры, а матушка... Как эгоистично!

День продолжался. К вечеру стали приезжать родственники, которые могли расположиться в усадьбе. Гости прибыли на следующий день, их кареты и кибитки заполнили весь двор. В результате за гробом шли две сотни человек. Среди них много было чиновников, сыщиков. Несколько журналистов сочли смерть отца событием важным для столичных кругов и теперь шептались в сторонке, внимательно наблюдая за окружающими.

На меня сыпались типичные фразы соболезнований, от которых становилось ещё хуже и тяжелее на сердце. Я тревожился за здоровье матери, ужасно побледневшей. Сестра не переставала плакать, но она была молода, и я не сомневался, что она найдёт в себе мужество вынести погребение.

Далее я писать не способен, потому что и сейчас у меня из глаз катятся слёзы. Отец был для меня личностью великой и даже более близкой, чем мама. Когда я был маленький, отец проводил со мной долгие часы, так что даже друзья обижались, дразнили его нянькой. Мать бранила его, что совершенно забросил усадьбу. Он махал на неё рукой. Родилась Лида, и отец стал делить время так: час проводил с Лидой, два часа – со мной, объясняя это тем, что Бог сотворил женщину лишь из одного бедра Адама, а "если б он взял кусочек и со второго, глядишь, и получилось бы что-нибудь путное, а так вышла всего лишь баба". В общем, любил он меня до безумия. Я отвечал тем же, и на похоронах не сумел сдержать слёз. Более того, я так разрыдался, что меня увели, посадили в карету и отвезли в усадьбу, прочь из родового кладбища. Перед собой я до сих пор вижу смеющееся бородатое лицо моего отца, Ивана Никифоровича Переяславского.

Гости отобедали. Я ещё раз предстал перед ними, чтобы выслушать соболезнования. Потом они стали разъезжаться, а я взял ключ от отцовского кабинета. Мне почему-то не терпелось в нём побывать.

Светлое просторное помещение. В правой части стоит друг против друга пара красивых диванов с резными ножками, между диванами поблёскивает лаком низкий журнальный столик с несколькими книгами. В левой части - внушительный стол. В детстве он казался мне таким огромным, что я ни на минуту не сомневался: когда-то он принадлежал древнегреческим богам и уж точно был замечен на Олимпе. На этом столе разбросаны документы и папки. У стены, увешенной саблями и оружием, находится кресло отца. На окнах висят шторы, подобранные декоративными бечёвками с кистями.

Я беспокойно оглянулся и закрыл за собой дверь, после чего осторожно, будто делаю шкоду, опустился в кресло.

"Когда-то, Коля, оно станет твоим", - говорил отец. "Скорей бы", - вздыхал я. Отец лишь загадочно улыбался. А теперь это кресло принадлежит мне, Николаю, мальчику, который вырос и который теперь отдал бы очень многое, чтобы кресло это вновь стало отцовским.

Я провёл ладонью по скользкой поверхности стола, на которую ещё не успела сесть пыль, приоткрыл обложки нескольких тетрадей, оказавшимися дневниками и журналами расследований. В своё время я ознакомлюсь с ними.

Дверь тихонько скрипнула. Я вздрогнул. По возникшей в проёме широкой физиономии я узнал Михея Михайловича Бочкина. Гость, не спросив разрешения, внёс в кабинет своё полное тело.

- Я решил, что ты будешь здесь, и не прогадал. Как тебе кабинетик? - спросил он, усаживаясь на стул по другую сторону стола.

Я нахмурился и не ответил.

- Понимаю, - сказал Михей Михайлович, - зря только ты ушёл, там такие речи замечательные говорят.

- А почему вы ушли? - спросил я в свою очередь.

- А я к тебе, Николенька, поддержать хотел морально, так сказать.

- Премного благодарен.

- Трудно будет нам без Ивана Никифоровича, - вздохнул Бочкин, сделав вид, что не заметил холодка в моей речи. - Это был замечательнейший тип в своём роде. Такого не сыскать. Меня, знаете ли, считают чудакам, а он не считал. Мы с ним не одну сотню сигар выкурили и не одну сотню вечеров проговорили. Он знал чрезвычайно много всяких интересностей и в самых разных областях был сведущ, начиная с географии и заканчивая теологией.

Я слушал, крутя в руках перо.

- От него я почерпнул множество интереснейших сведений и научился очень многому практически. Он был сильным магом, владел магией блестяще. Не понимаю, что могло случиться, какое зло способно было стать на его пути и уничтожить? Понимаю, он с недавних пор интересовался тёмной стороной...

- Тёмной магией? – резко спросил я.

- Да, - кивнул несколько смутившийся Михей Михайлович, - я, как бы это сказать, расстроился, когда узнал о его наклонностях. Я сказал тогда, что до добра это не доведёт, он ответил в свойственной ему манере, что как раз к добру он и идёт тропой тьмы, что всякий, уничтоживший хотя бы одно зло, освобождает место для добра.

- А с какой поры он стал интересоваться тёмной магией?

- Ну, я точно не знаю, мне кажется, года два назад. С тех пор у него в библиотеке появились соответствующие книги...

- У нас в доме нет книг о тёмной магии, - твёрдо сказал я.

Михей Михайлович снова вздохнул, словно от усталости.

- Это ты так думаешь, Николенька.

- Я знаю, что у нас в библиотеке нет места для подобных книг, - сурово повторил я.

- Пожалуйста, не сердись на меня, Николай, ты уже не тот мальчишка, что голышом сидел у меня на руках и щипал мою бородку. Ты взрослый мужчина и, мне кажется, после преждевременной смерти отца должен знать некоторые тайны, которыми он делился со мной. Как полагаешь, я прав?

Я оказался сбит с толку, вдобавок покраснел после упоминания о мальчишке, сидевшего голышом.

- Думаю, правы.

- А я думаю, что ваш отец не был бы против того, чтобы вы знали некоторые тайны своего же имения. Скажите лишь, он успел взять с вас какое-либо слово?

- Хотел было, да сам передумал, - кивнул я, немало удивлённый.

"Что же он ещё знает, чего не знаю я?"

- Хм, - задумался Михей Михайлович, - в таком случае, я скажу лишь то, о чём вы уже догадались: в библиотеке есть скрытый заклинаниями отдел, где содержаться книги о тёмной магии, весьма редкие экземпляры. Право, недоумеваю, где он их доставал. Вот так. На этом всё. Пойдем же, Коля, нечего тебе здесь одному грустить. Беду нужно делить со всеми.

Я остался недвижим.

- Скажите, отец не делился с вами подробностями своих расследований?

- О нет, - усмехнулся Бочкин, - Ваня отучил меня от любопытства через неделю после нашего знакомства. Шрам до сих пор остался. – Михей Михайлович поднялся. - Кабинет хорош, только, по правде говоря, мне не по себе от мысли, что в нём никогда больше не будет Ивана Никифоровича...

Голос Бочкина сорвался, и рука потянулась за платком.

- Прости, Коля. Признаюсь, я рыдал уже... Это, видно, остатки...

Он содрогнулся и хорошо протёр глаза.

- Будь же хорошим хозяином, каким был Иван Никифорович. Ты на него очень похож, в детстве и сейчас... О, Лидочка.

Михей Михайлович в дверях едва не столкнулся с девушкой.

- Там люди приехали, - взволнованно сказала она, - тебя спрашивают. В форме.

Я направился к выходу. Оставшиеся в столовой гости поглядели на меня с любопытством, кое-кто трепал занавески на окнах. Выйдя на порог, я узнал сотрудников и начальника одного из отделений столичной жандармерии.

- Позвольте представиться: Фотий Константинович Улевский, подполковник.

- Добрый день, если так можно сказать.

- И правда, примите наши соболезнования. Имел честь знать вашего батюшку, достойный был человек, великолепный сыщик.

- Спасибо, Фотий Константинович. По какой же причине пожаловали? - спросил я. – Судя по форме, едва ли за стол.

- Так точно-с, не за стол, а как мне кажется, по недоразумению. Будьте добры, - Улевский протянул вынутый из-за пазухи свиток.

Я прочёл его и поднял брови.

- Какое странное совпадение. Куда могло исчезнуть дело?

- Это мы и выясняем, Николай Иванович. К сейфу, кроме шестерых сотрудников, имели доступ и вы, к вам мы и приехали после четырёх проверок, не давших результатов.

- Уверен, их и сейчас не будет. Но прошу...

Я показал на входную дверь.

- Благодарю. Мы начинаем обыск с личных кабинетов.

- Тогда, господа, направо, там, в конце коридора, моя комната.

Пятеро жандармов грохотали сапогами.

- Прошу, - я распахнул дверь, - только прошу быть аккуратнее.

- Ну, разумеется, - кивнул Улевский, и он, и его подчинённые набросились на вещи.

Прикроватные тумбочки оказались пусты, на полках шкафов одиноко лежали свитера и ставшие маленькими сорочки. Немного прошло времени, прежде чем подполковник разогнул спину.

- Здесь нет. Пойдёмте в следующую комнату.

Спустя час утомлённый Улевский попросил воды.

- Подождите минуту...

- Разрешите воспользоваться ключом от кабинета Ивана Никифоровича.

Я нахмурился. Ему показалась неприятной мысль, что в день похорон чужые люди будут рыться в вещах отца.

- Помилуйте, господа.

- Я сожалею, Николай Иванович, но приказ есть приказ. Я вынужден провести обыск во всей усадьбе.

Я с неохотой открыл отцовский кабинет.

- Мы будем особенно аккуратны, - пообещал подполковник и прошёл к столу. Скрипнул высунувшийся ящик, хрустнула бумага. - Господи...

Я обернулся, как на выстрел.

- Ребята, - голос полковника стал звонок, и на него отозвались все жандармы. Рука Улевского подняла в воздух серую папку с печатями. - Господа, вот же оно.

Все пятеро недоумённо переглянулись, потом посмотрели на меня.

- Простите? - проговорил я.

Сам подполковник был в таком смятении, что позволил мне выхватить из его рук папку, которая действительно показалась мне знакомой.

"Дело № 592. Секретно. Выносить из кабинета, за котором дело закреплено, запрещается".

- Я не понимаю, - прошептал я. - Совершенно ничего не понимаю.

Улевский отобрал папку и ослабевшим голосом проговорил:

- Но вы должны понимать, что я обязан препроводить вас в Наружный острог для дачи показаний.

Я ещё минуту стоял потерянный, потом с горечью хохотнул.

- Позвольте перекусить вместе со мной и поедем.

Жандармы переглянулись.

- Господин Переяславский, я закрываю глаза на вашу молодость и надеюсь, что вы так же честны, как и ваш покойный батюшка, и не будете пытаться бежать.

- Однако ж я откровенно заявляю, что скоро сойду с ума! Но слово даю. Я знаю вашу кухню.

Улевский улыбнулся.

- Позвольте же вас познакомить с кухней Переяславских.

- С удовольствием помянём вашего уважаемого батюшку.

И они направились в столовую, где их ждала матушка.

- Здравствуйте, сударыня. Примите мои соболезнования... - склонил голову Улевский.

- Дорогие гости! - заговорил я. - Прошу вас оставаться здесь и с теплотой вспоминать всё новые и новые прекрасные черты моего отца. Он достоин этих воспоминаний.

- Кто эти люди? - спросила матушка, когда я опустился рядом.

- О, это из жандармерии. Они обнаружили неизвестно откуда взявшееся дело и везут меня в острог. Я пригласил их к столу.

Матушка сделалась ещё бледнее.

- Не понимаю...

- Я тоже, мама, ничего не понимаю. Поверь мне, совсем ничего не понимаю.

- Ты ведь шутишь. Кто они?

- Где твой дар провидения, мама? Я не шучу. Мне действительно подкинули дело, и теперь я взят под стражу. - Я говорил, наполняя рот едой. Я успел проголодаться, а новое событие как бы пошатнуло горечь поминок и немного заслонило его.

Гости смотрели на меня с любопытством, некоторые дамы и девушки с усмешкой. Им казалось, что я - большой шутник и нарочно набиваю рот и вдобавок пытаюсь говорить. Я встретился с одной из девушек взглядом и подмигнул ей. Щёки бедняжки тут же заалели, и она поспешила вступить в разговор с подругой.

- Да, теперь я вижу, - медленно произнесла мама, выйдя из забытья.

- Мама, это очень грустно, но всё будет хорошо.

- Я знаю. В остроге ты пробудешь недолго. - Она поднялась и подошла к жандармам. - Господа, вы плохо кушаете. Берите пирожки, вон поросёнок в сметане. Маша, налей господам грибного супа.

- Сударыня, не беспокойтесь, - заговорил Улевский, - мы лишь присели с позволения Николая Ивановича почтить память Ивана Никифоровича, но вовсе не за тем, чтобы набивать животы...

- Всё равно, господа, всё равно кушайте. Столько осталось еды, пропадёт ведь без пользы.

- Благодарю, сударыня...

Спустя полчаса, насытившись, они поднялись, и я вместе с ними. О многом я успел за это время подумать, но реальность творившегося вокруг меня действа всё равно теряла очертания.

- Простите великодушно, дорогие гости, - сказал я, - необходимо срочно выехать по делам.

Ещё спустя полчаса я с помощью матушки был собран (впрочем, вещи брать не полагалось). Когда мы ещё находились в коридоре, выскочил запыхавшийся Тихон.

- Батюшка мой! – Вскричал он, размахивая руками, - слуги такие страсти рассказывают, будто вы уезжать собрались куда-то.

- Да, Тихон, - я обернулся. – Срочные дела.

- Так я же с вами. Минуточку, манатки захвачу только…

Синие губы сестры тронула улыбка.

- Нет, Тихон. Туда, куда еду я, тебе дороги нет.

- Как так нет? – озадачился старик. – Если болота, я пешком пойду.

- Тихон, Тихон, тебя не проведёшь. В острог меня забирают.

- Как в острог? – опешил старик, руки его бессильно повисли вдоль тела.

- Кто-то подкинул мне папку с секретными бумагами, а эти господа провели обыск и обнаружили злополучную папку. Скоро всё проясниться.

Тихон несколько секунд переводил взгляд с меня на жандармов, потом вдруг с необычайной ловкостью и злобой бросился на стоящего рядом служаку, так что едва не сбил его с ног.

- Стой, Тихон! – закричал я и бросился спасать жандарма от стариковских кулаков.

- Вот тебе, проклятый жамдар! Не смей забирать моего батюшку, ворюга, нечестивец!

Жандарм не сопротивлялся, потому что был так велик, что, наверное, не чувствовал ударов. Я с трудом отодрал от него махавшего руками Тихона.

- Успокойся же ты, успокойся, Тихон. Ну, стой!

Улевский и его коллеги только хохотали. Даже матушка с сестрой улыбались.

- Батюшка мой, они ведь вас забрать хотели. Я не позволю! Ух-х, морды хворменные, поганки столбовые!

- Ну, довольно, Тихон, не ругайся. Так надо. Я не сопротивляюсь, значит, и ты не должен.

- Вы добрый, поддаётесь.

- Успокойся, Тихон. Слушай, что я говорю. Я на несколько дней, только на несколько дней. Со мной ничего не случится. Ты ведь знаешь, я себя в обиду не дам.

- Я знаю, - Тихон утёр слезу. Он понял, что я не шучу и правда уезжаю.

- Вот и хорошо. Всего доброго, Тихон. Жди, я скоро буду.

- Если что, телеграмму шлите. Я разберусь! – и старик пригрозил Улевскому кулаком.

- Ох, простите, - смутился я.

- Даю слово, Тихон, с Николаем Ивановичем ничего не случится, - сказал серьёзно Фотий Константинович.

Старик заглянул ему в глаза и покраснел, признав, что всё-таки перегнул палку и зря пустил в ход кулаки.

- Ладно, - буркнул он и затянул меня в объятия.

 Матушка не плакала, держала себя твёрдо; глаза её изредка сверкали, губы плотно сжались. Лида казалась рассеянной, происходившие события явно казались ей сновидением; смерть отца и неожиданный арест брата, то есть меня, стёрли с её лица последнюю краску, отчего выглядела она мраморно-бледной. Тихон, пристыженный, последним выбрался на порог.

Прощаясь с ними, я участливо посмотрел на свою крупную родинку в том месте, где заканчивается большой палец левой руки и начинается предплечье. Она выручит, если надо. Она не предаст.

Я помахал родным и залез в карету. Справа и слева от меня разместились жандармы, а на противоположной лавочке - Фотий Константинович с ещё одним помощником.

- Простите, Николай Иванович, но меры предосторожности превыше всего, - сказал Улевский и вынул из-под сидения стальные кандалы.

- Воля ваша, только Тихон ещё может услышать мой крики, и тогда вам не поздоровится, - пожал я плечами и протянул ноги, которые тут же были стиснуты скрипящим о кожу сапог металлом.

"Чья воля движет мной?" - спросил я себя и остался без ответа.

Слишком много произошло за последнюю неделю. Заколдованное письмо, встреча с Шутом, смерть отца и, наконец, арест. Что будет дальше?

"Предполагаю, будет ещё веселее!" - пронеслась мысль, и я позволил себе улыбнуться.

Обмен ссылками

Календарь

«  Ноябрь 2011  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930

Архив записей


Партнёры

  • Илья Одинец - фантастика и фэнтези
  • школа № 2 ст. Брюховецкой
  • Поиск