Алексей Чайка - сочинения - Крепость луны - Свиток 1


Черкните пару строк

500

Статистика

Яндекс.Метрика



Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

E-mail:
Пароль:

Крепость луны - Свиток 1

Холодный вечер ноября

На блистающий огнями город скатилась невесомая майская ночь. Воздух чист и прозрачен. Легкий прохладный ветерок теребит листву; от него трепещут перья на шляпах и серебристые накидки на женских продрогших плечах. Когда неспешно проходит дама под руку с каким-нибудь усатым фельдфебелем или бригадиром, после нее над тротуаром еще долго висит невидимый шлейф духов.

Экипажи грохочут по каменной мостовой. Город кипит.

Высокие окна шикарных домов настежь открыты; из них льётся на улицу легкая игра барской дочери, чьи белые до прозрачности ручки скачут по клавишам особенно задорно и легкомысленно и всё оттого, что позади, вспотев от ударившего в голову шампанского, стоит её жених. В игорные дома вбегают молодые люди, готовые этой ночью потерять имение, недавно доставшееся в наследство, но обязательно верующие в то, что уж сегодня им точно повезет, хотя не везло никогда; кто знает, может этот человек с напомаженными волосами и в начищенных до блеска сапогах завтра утром пустит себе пулю, а может, если не хватит смелости, полетит быстрее ветра в родовое гнездо и броситься со слезами в матушкины объятия. А вот в тёмных узких улочках питейные с низкими закопченными потолками, увешенными гирляндами паутины, ловят темных бородатых мужиков. Чуть поодаль полная девица в дешёвом платье с бесстыдным декольте прогуливается, делая вид, что наслаждается текучей прохладой, на самом деле, зоркими, привыкшими к темноте глазами высматривает себе на полчаса хозяина и владыку, которому отдастся за подлую звенящую монету.

Одним словом, город жил своей обычной двоякой жизнью, высокими стремленьями и низкими желаньями, пробуждающимися и становящимися особенно острыми после заката солнца.

Как сейчас помню, в карете с задёрнутыми шторами нас было шестеро. Нет надобности перечислять всех, имена их канули в историю и растворились в ней без остатка. Там сидел я, Николай Переяславский, трепеща от волнения и без конца вытирая постоянно потеющие ладони о тёмно-синие форменные брюки, а рядом со мной находился мой друг Денис Ярый. Он единственный среди нашей компании ни одной чертой продолговатого лица своего не выдавал волнения, только казался строже и бледнее обычного, когда мы пускались в путь, а теперь, в этом неверном свете, пробивающемся сквозь шторы и изредка проскальзывающем по лицам, ничего нельзя было разглядеть. Я слышал лишь срывающиеся вздохи волнения.

Внутренним чутьем я догадался, что конец нашего пути близок, и спустя несколько мгновений карета замедлила ход и остановилась. Потом до нас долетел глухой прыжок кучера, и мы стали ждать.

Нам казалось, прошла если не вечность, то целый час точно. Дверца кареты вдруг распахнулась с коротким тонким визгом. Мы вздрогнули, но нас успокоил знакомый раскатистый голос кучера:

- Ждёт.

Мы поднялись. На месте остался лишь Денис, который спокойно и неспешно спросил:

- Сколько?

- Сотня.

- Много.

Товарищи тотчас зашикали на Ярого, словно боялись, что за его короткое, но ёмкое и вполне справедливое замечание, она откажется кого-либо принимать в этот долгожданный и многозначительный вечер.

- Ты же знаешь, она меньше не берёт.

- В таком случае, я не пойду, - ответил Денис, не двигаясь и всё ещё оставаясь в тени.

- Сдурел! – ругнулся я и первым выскочил из кареты. Воздух, который единым порывом наполнил мне грудь, был сладостен и живителен. Голова моя в тот же миг просветлела, а волнение улеглось, оставив покалывающий трепет перед открывающейся тайной.

Все, кроме Дениса, покинули душную карету и теперь топтались у порога тёмного дома, не решаясь войти внутрь. Мы поглядывали друг на друга, но всё-таки большинство взглядов застывали и обрывались с чувством неловкости на моей персоне. Наконец, кто-то нерешительно вымолвил пересохшими от волнения губами:

- Коля…

Я кивнул, со свойственной молодым годам стремительностью, подкреплённой огнём юношеской решимости в глазах вскочил на крыльцо и вошёл в коридор. Остальные последовали за мной.

Длинный холодный коридор, пол которого рождал неуютное пустынное эхо, освещался только тремя свечами на жирандоли, одиноко висевшей на противоположной стене. Я почему-то решил, что свет указывает путь, и пошёл на него, по пути дёргая ручки черных дверей, которые все без исключения оказались запертыми, за исключением последней справа. Через неё-то, узкую и потрескавшуюся, я и протиснулся в комнатушку, тоже плохо освещённую, но оживлённую одним окном без занавесок, обоями, кое-где оборванными, стульями и скамьей, стоявшими у стен, и женщиной, которую я сразу не заметил: настолько её ветхая одежонка и серое лицо сливались с обоями, к коим она прислонила свою сгорбленную от старости спину.

- Простите… - произнёс я, оказавшись в этом странном, будто бы заколдованном помещении. Мои однокашники остались в коридоре.

- За что? – резко спросила женщина, которая теперь казалась мне старухой.

На её вопрос я не мог ответить, да и едва ли это было нужно. Я потоптался, дожидаясь следующей скрипящей фразы. И дождался.

- Сколько вас?

- Пятеро.

- Кучер сказал шесть.

- Один не захотел.

- Отступник от традиций? – усмехнулась женщина. – Что ж он тогда приехал? И где остальные?

- Там, за дверью… Эй, ребята.

Мои друзья, больше похожие на цыплят, чем на будущих сыщиков, несмело вошли в комнату и расположились за моей спиной, часто одёргивая полы и рукава шинелей.

- Господа, будьте же мужчинами, - захохотала незнакомка, и нам сразу стало ясно, что она не в себе. – И кладите мне на стол по сто рублей.

Зашуршала одежда, и скоро пять огромных ассигнаций легли на грязную столешницу, а ещё через мгновение они исчезли в складках старушечьего тряпья. Мне даже жалко стало этих красивых при солнечном свете гербовых бумаг.

Женщина ничего не сказала и нырнула в скрытую обоями дверь. От неожиданности мы разинули рты. Никто из нас не заметил потайной ход, который довольно хорошо освещался свечами.

- Пусть первый заходит, - быстро проговорила женщина, падая на покинутый ею минуту назад стул.

Мы вновь переглянулись, как переглядывались у порога этого дома. И вновь я оказался решительнее остальных, тщетно пытаясь потушить разгорающийся пожар нового волнения.

Теперь я в крохотной комнатушке, служившей в прежние годы, скорее всего, кладовой. Как только я вошёл, чуть не наткнулся на спинку стула. Тут же прямоугольный стол, а на нём колода карт да широкий огарок, в котором плавал оранжево-красный огонёк. По другую сторону стола восседала цыганской наружности дама, величественная и наводящая ужас на всякого, кто осмеливался ступить в её крохотное царство. Глаза дамы были глубоки и черны, как и брови, а из-под алого платка выбивались смоляные кудри. Их ещё не коснулась седина, но морщины, едва видимые при таком слабом освещении, говорили о том, что полдень её жизни уже настал.

- Садись, - приказала она густым, грудным голосом.

Поняв, что передо мной лишь опытная цыганка, укрепившая связями и правильно брошенными словами себе славу прорицательницы, я заметно успокоился, и сердце моё стало биться ровнее. Опустившись на стул, я хотел было закинуть ногу на ногу, но взгляд женщины был очень пронзителен и остр, он проникал в меня без препятствий, и я на подобную вольность не решился. Просто сел и положил руки на колени.

А цыганка всё смотрела на меня и смотрела, я не знал, куда деться. Наконец, она спросила:

- Как мне тебя называть, Пётр?

Если бы сзади ко мне подкрался человек и ударил по голове какой-нибудь вещью, это было бы менее неожиданно, чем прозвучавшие слова. Они поразили меня, от них по коже пробежал мороз. Я почувствовал, как в конвульсии дёрнулось моё лицо.

И всё же я справился с собой и ответил ей почти ровным голосом:

- Николаем. Как же называть вас?

- Я Лила.

- Очень приятно.

- Такому красавцу, как ты, я просто вынуждена признаться в том же. А всё же ты не знаешь, Николай, почему не захотел идти ко мне твой друг? Его кличут Денисом, не так ли?

Я вновь в смятении.

- Откуда вы знаете?

- А ты, юноша, к кому шёл и кому отдавал сто рублей? Сто рублей – это много, очень много, юноша. Разве ты не гадалке их отдал? Отвечай же на вопрос.

- Я не знаю. Может, он пожадничал, может…

- Вот что я скажу, солнечный ты мой: шпага в его руке, эта шпага пронзит твоё сердце.

Кровь ударила мне в голову. Я почувствовал, что щёки мои пылают.

- Вы будете советовать оставить Дениса? – прямо спросил я.

- Разве ты за советом ко мне пришёл? – в ответ спросила Лила, схватил колоду и начала тасовать её. – Ты пришёл, как приходят другие птенцы, наряженные в шинель, купленную за казённые деньги, и решившие, что они храбрые мужчины, которые сразу после выпускного бала отправят в острог всех преступников империи. Ай-о-ла! Ты отдал родительские сто рублей, быть может, огромные для них деньги, чтобы послушать меня, так слушай. Я передаю то, что скажут тебе карты. Сам решай и делай выводы, ты ведь уже мужчина!

Она усмехнулась, а я был слишком напуган и очарован её резкими, сильными словами, чтобы обижаться на неё. Я смотрел на то, как хлёстко ложатся карты на гладкую столешницу, и не мог выделить из круговерти чувств одно наиглавнейшее, которое бы передавало состояние моего надрывно бьющегося молодого сердца.

Лила разложила карты и подняла на меня чёрные бездонные глаза. Потом опять посмотрела на карты и вдруг одним махом сгребла их в кучу. Вновь стала их мешать, быстро перебирая длинными тёмными пальцами. Разложив карты во второй раз, она тревожно вздохнула, странно, почти испуганно посмотрела на меня, поднялась и распахнула дверь.

- Рахиль, - обратилась она к женщине, сидящей всё на том же стуле, - верни этому господину его сто рублей.

Я вскочил, потрясённый услышанным. Лила стояла прямо передо мной.

- Карты молчат. Твоя судьба скрыта от них. – Цыганка заняла своё место и прибавила, глядя в сторону, как будто чего-то стыдясь. – Я прежде такого не встречала. Прощай.

*   *   *

Минуло три с лишним года, и передо мной встаёт из ослабевающей памяти другой, совсем другой вечер, холодный вечер ноября. Мог ли я подумать, что в тот пасмурный, промозглый день я закончил дело, которое станет моим последним делом на посту сыщика? Едва ли.

Усталый, в липкой грязи, под холодным моросящим дождем я возвращался домой. Ноги едва двигались. Я чувствовал себя опустошенным, потому что пережил такое, с чем раньше не сталкивался. Ничего не евши весь день, я даже есть не хотел: вместо голода меня терзала мерзкая воронка тошноты. Заглядывал в освещенные свечами окна и мечтал вымыться и завалиться спать.

Итак, меня зовут Николаем Переяславским и за моей спиной шесть лет обучения в Академии внутренней безопасности Ранийской империи, а потом три года сыскной практики, в ходе которой я обрёл звание одного из лучших сыщиков агенства, несколько раз награждался и слыл среди знакомых отчаянным карьеристом, среди друзей - душой компании, среди родных - причиной для гордости, особенно отцовской. Взят я был на службу за отличные отметки на должность невысокую, но почетную и, что было для меня важно, непосредственно связанную с опасностью, мастерством и предприимчивостью, словом, летом я выпустился, а осенью уже носил темную шинель сыщика и имел под рукой собственного писаря для оформления дел бумажных, которых я, как водится среди нашего брата, на дух не переносил. Зато я брался за самые безнадежные дела, от которых отнекивались пузатые ветераны сыскной службы, готовящиеся на покой и боящиеся запятнать нераскрытым делом недавно вычищенную знакомствами и взятками пенсионную папку.

Почему я стал сыщиком? Поверьте, точного ответа у меня нет. Было страстное желание восстанавливать справедливость, доставлять преступников к суду и предотвращать очередное убийство или грабёж. Я хотел быть героем, легендой семейных преданий, хотел пойти по стопам отца, который в моих мальчишеских глазах являл собой пример мужества, чести, доблести, рыцарской отваги, который также состоял на государственной службе сыщиком и сыщиком, как утверждали все вокруг, блестящим. Отец мой — кумир мой, и желание быть хоть немного похожим на него порой выжигало на моём юношеском сердце глубокие раны, когда я чего-то не мог постичь в науке, путался в дебрях принципов сыскной практики, когда мою кровь холодили отвратительные виды жестких убийств.

И сейчас, с высоты прожитых лет, я благодарю Небо, что Оно позволило мне разгадать тайны, хранимые отцом, и ещё более благодарю, что эти раскрытые тайны не очернили память об отце, но добавили ещё больше света и тепла, ещё сильнее убедили меня в том, что он был поистине мужественным и честным человеком, шагающем по трудному, но правильному пути.

Я бесконечно рад, что эта странная мистическая историю, которую я буду вам рассказывать, принесёт в итоге утешение. Ведь так устроен мир, что последнее слово — светлое, так как в начале всего было такое же Слово.

Но пока — холодный вечер ноября.

Не только грязный, но и теперь и вымокший под ледяным дождём до последней нитки, я добрался до двухэтажного дома, окруженного устрашающими тенями голых деревьев, коснулся рукой его угла и произнес едва слышно:

- Я вернулся.

Боковая стена дома начала рушиться. Камни с ударами, сотрясающими землю и слышными только мне, вываливались наружу и складывались в порог, по которому через минуту я благополучно забрался в освещенную прихожую. Не успел я стянуть набухшую отяжелевшую шинель, как выпавшая стена заняла свое прежнее место и даже обзавелась золоченой вешалкой с несколькими женскими пальто, не прибегая к словам объяснившими, что обе хозяйки сегодня дома.

Я принялся стягивать сапоги, но на подмогу мне прибежал Ермилыч. До сих пор не понимаю, как этот подвижный, сухонький старик с разбегающимся взглядом косых глаз, чувствовал моё возвращение, хотя я приходил всего в разное время. Только пару раз Ермилыч был настолько занят чисткой подсвечников, что увидел меня уже переодетым в домашнее, испустил такой вопль покаяния и так долго сокрушался в своей «жестокосердной неблагодарностью к светлейшему Николаю Ивановичу», что я насилу смог его успокоить и утешить. Старик был приставлен ко мне с детства, и любил меня до обожествления всем своим простым и чистым ранийским сердцем. Увы, я не всегда был к нему чуток, не всегда справедлив.

- Где это вы так заделались, батюшка мой? - вскричал Ермилыч и наловчившимися корявыми  руками в два счета снял с меня облепленные грязью сапоги.

Я посмаковал будущее действие моей фразы и сказал как можно более небрежно:

- Могилу копал, дорогой мой Ермилыч.

Старик вытаращился на меня с испугом и укором, и взгляд его скользил по мне, не имея возможности схватить одну точку.

- Грешное дело - шутить над умершими, - заметил он.

- Вода есть горячая? - спросил я и, услышав утвердительный ответ, добавил, что хочу вымыться скорее и лечь спать.

- А кушать? - ахнул Ермилыч. - Не годится ложиться не поевши.

- Не хочу.

В коридоре, освещенном парой кованых свечных бра, я встретился с дочерью хозяйки, у которой квартировался, и слегка поклонился ей, выразив тем самым приветствие, которого избежал утром по причине своего раннего ухода. Щеки девушки, как всегда, порозовели.

- Вы усталым выглядите, - сказала она и покраснела еще больше. Я раскрыл рот, чтобы ответить, но она добавила с гордостью собственной осведомлённости: - А вам письмо пришло.

Я краем своих внимательных сыскных глаз заметил, как вздрогнул Ермилыч.

- Спасибо, я прочту.

- Ужинаем через час.

- Я не буду.

- Как же так?

Я вздохнул. Все-таки трудно жить среди чрезмерно любопытных и заботливых людей.

- Агния Парамоновна, я очень устал. Я копал могилу ведьмы, а это забирает много сил.

Девушка тихо вскрикнула и прикрыла рот, словно в него могло попасть ведьминское проклятье. Ермилыч побелел, как мякиш свежеиспеченного хлеба, и едва не выпустил из рук мою шинель.

- Не бойтесь, Агния Парамоновна, - тут я решил идти до конца, - когда мы вскрыли гроб, от ведьмы остался только пепел.

Девушка пошатнулась. Пришла очередь поволноваться мне. Я подхватил ее под локоть, но прикосновение молодого человека, при виде которого она краснела всякий раз без исключения, подействовало лучше любого одеколона или нашатыря: она вспыхнула, шумно вздохнула и просто убежала. Мне осталось лишь посмотреть ей вслед сочувствующим и пройти в комнатку, отведенную для мытья.

Там я с удовольствием разделся догола, вспомнил об Агнии Парамоновне, которой не суждено увидеть меня в таком интригующем виде, и принялся мыться. Интересно, девушка покраснела бы или сразу упала в обмороке? Я склонялся ко второму предположению.

О такой чепухе я продолжал думать, пока тер мочалкой тело и чувствовал, как освобождаюсь от грязи и душевной тяжести. Воду из ковшика лил Ермилыч; его-то лицо мне и не нравилось.

- Что случилось, друг мой?

Ермилыч, пытаясь не смотреть мне в глаза, что-то пробурчал в ответ.

- Не слышу, - требовательно сказал я.

Старик в желании скрыть волнение добился обратного: рука его дернулась, и ковшик упал мне на ногу. К сожалению, вода не успела полностью расплескаться за время короткого полета, и ковшик оказался довольно тяжелым. Я ругнулся, схватился за пальцы правой ноги, не удержал равновесие и точно упал бы, если бы Ермилыч не удержал меня.

- Да возьми себя в руки, Тихон, и отвечай, что произошло! Не то... - голос мой дрожал от ярости, в общем-то, на упавший ковшик, но для старика звучало это так внушительно и по-барски, что он не выдержал и зарыдал. - Ну, вот, Бог ты мой... Слез твоих мне ещё недоставало!

Ермилыч попытался совладать с собой, но слезы хлынули еще сильнее.

С горем пополам я закончил мыться. Я одевался, а старик, проглатывая скупые старческие слёзы, рассказывал, что всему виной письмо, которое он хотел открыть.

- Так руки и тянутся, так и хочется узнать, что же вам написано, - говорил Ермилыч, втягивая воздух клокочущим носом. - Уже схватил было,  уже схватил своими ручищами бесстыжими, но как молния в башку мою пустую ударила: что ж я делаю, пень ушастый, кикимор болотный? Что ж я творю? Письмо читать вздумал! И так мне стыдно стало перед вами, что не в силах и сказать. Вот. Вы-то меня читать научили, а я... Небось, отправите к батюшке в имение наглеца такого.

Я дослушал продолжительную речь моего опекуна и с улыбкой сказал:

- Нашел преступление! Я уж думал, ты Эсфирь Юмбовну соблазнил.

Старик был смущен тем, что я так легко его простил. Видно, он чувствовал себя очень виноватым.

- Принеси мне это письмо.

Ермилыч замялся.

- Хорошо, я сам. - Огромное облегчение читалось на лице старика, даже некоторые морщины разгладились. - Оно у меня на столе?

- Да, батюшка.

Нога болела, я похромал до своей комнаты и щелчком пальцев зажег на столе пять свечей. Свет высек из тьмы скупую мебель и беспорядок на столе, а так же болезненного желтого цвета конверт.

Я взял его и обжег магией пальцы. Зачем ее столько? На конверте не было надписи "от кого", а вот мой адрес выведен красивейшим почерком. Да, еще на нем стояла сургучная печать, которой я никогда не видел: шляпа шута с двумя свисающими по бокам бубенцами.

Сломав печать, я удивился количеству магии, которая теперь невидимыми тянущимися нитями срывалась с углов разорванного конверта, перетекала на мои пальцы и с них соскальзывала вниз, исчезая между половицами. Магии было ужасно много, даже мышцы сводило судорогой, и в горле застрял тяжелый ком. Я не сомневался, что именно магия едва не соблазнила бедного Ермилыча. Конечно, одернул я себя, магия не может соблазнять, она всего лишь инструмент: моего дядьку терзала жестокая воля автора письма.

Меня удивило также и то, что внутри конверта оказалась не записка, а ещё один конверт меньшего размера и совершенно невыносимого розового цвета. Мне сразу подумалось о каком-нибудь умалишенном или влюбленной старой деве, и я прочел следующее:

"Ради чести мужчины и доблести сыщика прошу вскрыть это вложенное послание на третий день после получения и тут же направиться по указанному адресу".

Эти слова заставили меня задуматься и хорошенько задуматься. Я невольно потёр вспотевший после купания лоб.

"Ради чести мужчины и доблести сыщика"...

Такими словами не разбрасываются в Ранийской империи. Друг, решивший доверить сокровенную тайну своего сердца, редко начнет беседу с таких веских слов. Честью и доблестью не разбрасываются, на это есть другие замасленные выражения, вроде «Как поживаете?» или «Я вас люблю».

И конверты... Только сумасшедший, плохо владеющий рассудком человек, мог нарочно, с загадочными намерениями выбрать бумагу таких необыкновенно пёстрых цветов и сделать из неё конверты. (О, как близко я был к истине в тот ненастный ноябрьский вечер!) Это не более чем шутка и чей-то мальчишеский розыгрыш.

Да, со мной играют в понятия доблести и чести и проще всего выбросить этот конверт и никуда не идти. Так я и сделал: разорвал маленький конверт (помню, меня обдало холодом и внутри все дрогнуло), а потом вложил кусочки в конверт большего размера и бросил его в ведро для мусора. Мне вдруг захотелось как следует поужинать, поэтому я потушил свечи и вышел из комнаты, подавив навязчивые мысли о письме.

Сердце тихонечко шептало, что это лишь начало странной, мистической истории.

Дождь за окнами усилился и теперь с ожесточением хлестал в черные стекла. Кое-где на подоконниках появились лужи. В коридорах было темно и зябко. Я с удовольствием очутился в теплой, освещенной столовой и приветствовал хозяйку дома.

- Что вы там за страсти рассказываете о могиле? - сразу спросила Эсфирь Юмбовна. Этой стремительностью выказывалось любопытство.

Я посмотрел на ее дочь.

- Пару слов о сегодняшнем непростом деле. И более ничего.

- Агния напугана и не ест, - теперь в голосе дамы звучал укор.

Яко послушный сын, я склонил голову.

- Прошу меня простить, но стремление хоть немного походить на джентльмена порой туманит мне голову, а поэтому, когда вопрос задаёт такая красивая девушка, я не могу отмалчиваться у ходить от правдивого, искреннего ответа.

Бледность Агнии Парамоновны мигом сменилась здоровой алостью нежных щёчек.

- Боюсь, вы думали об этом в последнюю очередь, - с лукавством заметила Эсфирь Юмбовна и перевела разговор на другую тему, за что я был ей весьма благодарен.

Итак, дом не принадлежал мне. Я всего лишь квартировал в нем три комнаты: спальню для себя, спальню для Тихона и нечто вроде гостиной для друзей, которые, впрочем, побаивались хозяйки и чаще сами звали меня в гости, чем приходили ко мне. Остальная же часть двухэтажного здания принадлежала вдове Старджинской и её дочери.

Эсфирь Юмбовна была дамой почтенной и, как говорят во все времена, "ещё того поколения".  Она из тех людей, который почти невозможно представить маленькими, задорными юношами или беззаботными девушками. Казалось, она родилась с величественной высокой прической, с аристократической осанкой и строгим взглядом.

Полностью седые волосы её потеряли цвет, как говорят, после смерти мужа. Удивительно, что и после потери, пошатнувшей ее здоровье, она не похоронила интерес к мужчинам: она смотрела на них с любопытством и лёгким налётом презрения, являвшимися, как я понимаю, тенью минувшей молодости и девичьей гордости. Ко мне Старджинская прониклась любовью, но всегда твердила дочери, что я ей не пара, поскольку "голова его во власти приключений и характер у него необузданный, как у всех Переяславских". "Уж я знавала его батюшку", - прибавляла она с туманом прошлого во взгляде.

Говорила она так часто, потому что Агния Парамоновна была в меня влюблена отчаянно. Первое время Старджинская даже сожалела, что взяла меня на квартиру. Я был весьма красив и кружил голову дамам даже более опытным и наученным горьким опытом. Агния Парамоновна казалась мне жертвой несчастной, и болезнь ее считал неизлечимой.

Когда я входил в комнату, она невольно краснела, когда я играл, она то краснела, то бледнела, наконец, когда я однажды вернулся с цветком в наружном кармане, она не с того ни с сего устроила матери такой скандал, что бедная Эсфирь Юмбовна не знала, что и думать. Внешне же Агния Парамоновна была девушкой весьма симпатичной, лет двадцати, смело, но плохо играющей на фортепиано, так же смело, но и столь же дурно рисующей портреты своих немногочисленных поклонников, и, наконец, ужасно быстро щебечущей на французском, так что у меня звенело в ушах, и я не мог, сколько ни пытался, разобрать и слова. Все эти недостатки ничуть не портили, а наоборот, как-то даже красили её в глазах всех, с кем она встречалась в жизни.

Я тоже её любил, но ведь зачем скрывать: сердце мужчины похоже на длинную лавку, на которую могут усесться одновременно несколько женщин, если, конечно, они не станут выдирать друг другу волосы и ногтями рассекать щёки. Любовь к одной даме не отрицает любви к другой, а также к третей, четвёртой и последующих. Это лишь доказывает величие мужского любвеобильного сердца.

- Так вы расскажете, какое дело вы сегодня раскрыли? - поинтересовалась Эсфирь Юмбовна.

- Я устал, - признался я. - Вы позволите мне все рассказать завтра вечером, а сегодня лечь спать пораньше?

Страджинская согласилась подождать до завтра, и мы быстро закончили ужинать. Я пожелал всем спокойной ночи, с сочувствием понаблюдал за тем, как Ермилыч чистит мои сапоги и шинель, пожелал и ему спокойной ночи, не надеясь, что он когда-нибудь позволит мне самому почистить свои вещи (ему это казалось стыдом невообразимым, я уж пробовал), и поднялся к себе. Я хотел было взять книжку да раздумал, натянул пижаму и забрался в постель. Заснул я мгновенно и тут же упал в липкий кошмар.

Темная комната без стен, пола и потолка. Не ведаю, почему я решил, что нахожусь именно в комнате, а не в каком-нибудь свободном пространстве. Это было просто знание, данное мне самим сном. В комнате старинный диван с золочеными подлокотниками. Видна каждая его деталь, словно он светится. На диване черная фигура человека. Голова его покрыта капюшоном, и только острый серый подбородок режет мои воспалённые глаза. Человек легонько манит меня длинной мраморной рукой.

От этого мановения болотный ужас стягивает мою грудь, но закричать я не в силах. Себя я даже не вижу, просто нахожусь в комнате, и меня уничтожает тёмная зловещая власть незнакомца.

Человек молчит. Он перестал меня манить, видя, что я, по его мнению, уже стою на правильном месте. Теперь он направляет взгляд скрытых глаз мне в сердце. Я чувствую нечто похожее на то, когда врач стальным инструментом проникает в открытую рану и ковыряется в ней, пытаясь вытащить пулю, а ты лежишь на столе связанный и во рту у тебя толстая материя, чтобы ты не сломал себе зубы. Мое естество с невыносимой болью раскрывается под беспощадной силой взгляда. Мысленно я умоляю Небо, чтобы это скорее закончилось, и слышу внутри одну лишь фразу: "Приходи". Взгляд ослабевает, фигуру незнакомца заволакивает тьма, я на секунду остаюсь один, ощущая тошноту, и просыпаюсь.

Проснувшись, я сразу забыл сон. Я забыл все, что было там, за границей нашего мира, единственное, что я помнил тогда ясно, было веление "приходи". Но откуда оно взялось, я не мог бы сказать.

Я почувствовал, что полностью мокрый и пижама липнет к телу. Не помня происшедшее со мной и только догадываясь, что я так вспотел от приснившегося мне кошмара, я принялся стягивать пижаму. Но едва я коснулся пуговиц, взгляд мой упал на единственный светящийся объект в комнате: ведро для мусора. Матовое сияние легонько освещало угол.

Я вслушался в мёртвую тишину за окном (дождь кончился) и подумал, стоит ли верить глазам. Потом подошел по ледяному полу до мусорного ведра и вынул конверт. Светился именно он, и от моего прикосновения свет его начал слабеть. Вскоре он совсем потух. Я зажег одну свечу и убедился в том, что порванный мною конвертик меньшего размера совершенно цел и чернила на нем отливают серебром, так что я смог прочесть послание еще раз.

"Приходи", - вспомнилось мне, и я решил, что непременно приду. Приду обязательно только ради любопытства. (Повторюсь, тогда я еще не помнил сна; он постепенно возвращался в мою память после всех происшедших со мной событий.)

Я положил письмо в ящик письменного стола, разделся догола и нырнул под одеяло. Оттуда я затушил свечу, повернулся на бок и крепко заснул. На этот раз мне снились весенние сады родительской усадьбы.

Обмен ссылками

Календарь

«  Ноябрь 2011  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930

Архив записей


Партнёры

  • Илья Одинец - фантастика и фэнтези
  • школа № 2 ст. Брюховецкой
  • Поиск